ЗАПИСКИ СОВЕТСКОГО ЦЕНЗОРА

«Принять ответственность умеет на себя»
Краткое путешествие в мою семилетку

Так что же скрывалось за не имеющими смысла словами-сокращениями «ГОРЛИТ», «ГЛАВЛИТ» долгих 70 лет прошлого века? Попробую «расшифровать», приоткрыв завесу секретности для непосвященных, спустя треть века. ...Вопрос почти риторический: могут ли Ее Величество История и богиня истории Клио быть объективны? Прислушаемся к мнению гения Пушкина, который как-то в раздумье на эту тему заметил, что объективность в Истории — это сумма субъективных мнений. Вот и мои «заметки по случаю» — всего лишь об одной семилетке государевой службы в должности цензора, а нитью Ариадны служит только моя память. С годами, «под занавес», она стала дальнозоркой... Тем более что вести дневник или иные личные записи нам тогда запрещали.

Впервые о нашей цензуре я услышала в нейтральных водах Финского залива на борту парусного судна «Сириус». Тогда я работала в библиотеке арктического факультета знаменитой Макаровки — мечта всех, кто хотел стать моряком (ныне Морская академия имени адмирала Макарова). Парусник этот, известный не только в Союзе, но и в мире, был учебным для морской практики курсантов первого-второго курсов как «проба сил» — все ли выдержат соленый пот и штормовую болтанку? Иные после морской практики меняли профессию, списываясь на берег. Бессменным капитаном «Сириуса» был четверть века знаток своего дела, очень образованный и столь же талантливый, Александр Чечулин — муж Нины Александровны. С ней, замечательным редактором отдела художественной литературы Лениздата, я имела счастье дружить несколько лет. Так вот с ее участием, через ее друзей, я и пришла в цензуру. А уже когда весной 1970-го мне конкретно предложили работать цензором, то, памятуя из истории русской литературы о царской цензуре (о том, как Пушкин, Белинский, Некрасов, Герцен и другие всю творческую жизнь от нее страдали и, как могли, боролись!), — вполне по-советски ответила вопросом на вопрос:

— Любое государство имеет свои гостайны, и охранять их — дело святое! Но цензура советская — это не стыдно?

— Не стыдно, а почетно!

Людей, взявших на себя смелость так утверждать, уважала, любила, доверяла. И я им поверила, согласившись. Тотчас стала изучать историю вопроса.

Первоначально слово «цензор» означало высшее должностное лицо в Древнем Риме. ...Прочла все три тома «Записок цензора» А. В. Никитенко и «При дворе трех императоров» А. Ф. Тютчевой (родной дочери известного русского поэта Ф. Тютчева, а впоследствии жены другого известного человека — московского писателя-славянофила И.С. Аксакова). С немалым удивлением узнала, сколько великих русских писателей, поэтов и известных общественных деятелей многолетне или даже всю жизнь имели честь служить цензором — И. Гончаров, Ф. Тютчев, В. Григорович и другие. А Федор Тютчев был не только выдающимся русским дипломатом в Европе, но и до конца жизни возглавлял Департамент иностранной цензуры. Эти примеры меня приободрили, убедив в правильности принятого решения. Согласна, Пушкин не уставал критиковать всех цензоров, с кем имел дело. Не жаловал даже царственную особу (Николая Первого) в этой роли. Всё так. Но ни в строптивой юности, ни в мудрости лет своих никогда не отрицал цензуру в России как таковую. Потому и оставил — в назидание потомкам! — созданный им, во многом, конечно, идеальный образ цензора:

...цензор — гражданин, и сан его священный:

Он должен ум иметь прямой и просвещенный;

Он сердцем почитать привык алтарь и трон;

Блюститель тишины,, приличия и нравов,

Не приступает сам начертанных уставов,

Закону преданный, Отечество любя,

Принять ответственность умеет на себя;

Полезной истине пути не преграждает,

Живой поэзии резвиться не мешает.

Он друг писателю, пред знатью не труслив,

Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.

«Послание цензору», 1822 г.

В знаменитой Публичной библиотеке в мое время был так называемый СПЕЦХРАН — особый отдел, где собирали-хранили разного рода издания советского периода, изъятые из обращения (книжных магазинов; общедоступных, личных или домашних библиотек; при обысках-арестах), по понятиям того времени — антисоветские. Туда же стекался САМИЗДАТ — произведения советских писателей и поэтов, запрещенные по идейным соображениям, но все же имевшие хождение в народе нелегально в виде перепечаток на пишущей машинке. Притом в энном количестве экземпляров. Подчас на папиросной бумаге — для большего количества закладок при печатании. А потом их издавали за рубежом 100-тысячными тиражами!

Нынче само понятие уходит из нашего обихода вместе с физическим уходом его носителей — тех, кто писал-издавал-читал. Они были не инакомыслящие. Они были просто мыслящие. Их остается все меньше и меньше... В те стародавние времена, 60-70-е годы, среди моего круга общения имел хождение такой анекдот: в регистратуре поликлиники спрашивают талон к врачу-специалисту «ухо-глаз»; отвечают — не бывает такого! А что с вами? Да вот слышу одно, а вижу совсем другое... Самиздат — отдельная тема истории и моих воспоминаний. Авторы-создатели тех произведений писали, как говорится, «в стол», не ведая, не надеясь увидеть их издание при жизни. Несколько таких рукописей до сих пор в моем домашнем архиве: «Балы Валтасара» Фазиля Искандера, «Письма другу» Светланы Аллилуевой, «Не сотвори себе кумира» Ивана Ефимова и другие. Иногда их передавали «случайные» люди, очевидно, зная, что смогу оценить и не сообщу «куда надо».

Эти «отпечатки-слепки» чужой, неведомой мне жизни помогли увидеть соцдействительность другими глазами. Но, как сказано в Библии, во многом знании много печали... Эти и подобные рукописи (конфискат при обысках-арестах) и книги-нелегалы (тайно вывезены за рубеж и там изданы) «складировались» в спецхране Публичной библиотеки, что у нас на площади Островского. Как утверждают нынешние ее сотрудники, теперь его нет. А тогда точно был! И мне было дано задание время от времени им пользоваться, делая небольшие отчеты о новых поступлениях — в рабочем порядке.

И не только «в рабочем». Но и лично — как некогда говаривал в нашей семье дед Иван Никитич, обходя все магазины в округе и ничего не покупая, — «для расширения кругозора».

Сейчас в виде одной, оригинально изданной «книги-гиганта» необычно большого формата и объема «САМИЗДАТ ВЕКА» / сост.: А. И. Стреляный, Г. В. Сабгир, B.C. Бахтин, Н.Г. Ардынский. — М. — Мн.: «Полифакт», 1997. — 1192 с.; ил. — 1. (Итоги века. Взгляд из России). Б. Ф. (большой формат)— можно видеть в читальном зале Дома журналиста на Невском, 70. Уже потом прошла учебу по методам советской разведки. Один любопытный факт. Оказалось, что большинство подлинных гостайн раскрывают — в открытой печати! Конечно, если умело, со спецзнанием, читать. Так сведения о перемещении по должности высших лиц государства иностранная разведка брала — из подписи под некрологом (когда умирал кто-то из членов высшей партийной или советской власти-верхушки): там была строгая чиновничья иерархия — кто? за кем? по должности! Когда это вычислили, фамилии «подписантов» стали публиковать по алфавиту. Кстати, метод этот безотказно действует и по сей день. Об этом стоит помнить всем, кто пишет-снимает-вещает. И сегодня девиз, как у врача, — НЕ НАВРЕДИ! — никто не отменял.

Величественное здание в центре Невского напротив Казанского собора — бывший Дом книги, ранее принадлежало известной в мире компании, а весь третий этаж его занимало наше ведомство. Оно никогда и нигде не имело своей вывески; сотрудники не ходили на демонстрации, овощебазы и в ДНД (добровольные народные дружины). В прошлые времена, кто помнит, все это — «добровольная обязаловка». И по штату они именовались «РЕДАКТОР», «СТАРШИЙ РЕДАКТОР» В Москве было Главное управление при Совете Министров СССР (отсюда в просторечии Главлит, а у нас в Ленинграде и во всех других городах Союза Горлит) — УПРАВЛЕНИЕ ПО ОХРАНЕ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ТАЙН В ПЕЧАТИ, РАДИО И ТЕЛЕВИДЕНИИ (при местных Исполнительных комитетах). Его название открытого характера, хотя никогда не афишировалось, но само слово «цензор» служебного обихода. И даже родные-знакомые не знали-не ведали, чем мы там конкретно занимаемся. Такие были времена... Хочу сразу заметить, что в права и обязанности цензора идеологическая цензура не входила — у нас «рулевым» в этом деле был, конечно, Смольный. Там восседал Обком КПСС с его идеологическим отделом. Он и вершил всю политику. Страна, понятно, вправе знать своих героев! Считаю, что и антигероев тоже. В мое время в том царстве идеологии главным был Царев Лев Николаевич.

Отлично помню, как на торжественном, юбилейном заседании в связи с 50-летием образования в стране нашего Главного управления (июнь 1972 года) в Доме журналиста в присутствии представителей всех СМИ, а также партийных боссов Ленинграда и Москвы наш шеф Б. А. Марков с трибуны, принародно еще раз подтвердил это — и никто ни в выступлениях, ни в кулуарах НЕ ВОЗРАЗИЛ.

Дело в том, что сам Главлит ничего не «изобретал»: каждое министерство и ведомство страны имело свой Перечень тем и работ, не разрешенных или ограниченно разрешенных для публикации в открытой печати (радио, телевидение — все виды СМИ относятся сюда же). Однако большинство поименованного не запрещено, но требует чьих-то официальных письменных разрешений. Там сидят спецы, вот они и «изобретают»: «пущать — не пу-щать». Все дополнения-изменения в перечень исходят от них же. А Главлит примерно каждые пять лет издает СВОДНЫЙ ПЕРЕЧЕНЬ, сводя воедино и требуя их исполнения Горлитами на местах. И никакой идеологии. Да, есть не секретная, но нежелательная информация. Но и это решает не Главлит. Как я понимала, в этом «оркестре» он не композитор, не дирижер, а исполнитель.

Лично я служила в газетно-радио-телевизионном отделе, а место службы — на шестом этаже пристройки Дома прессы на Фонтанке, 59. Там располагались редакции всех ленинградских газет. Окна нашего кабинета выходили на знаменитый БДТ. Моими «подопечными», кроме газет, были ЛенТАСС (Ленинградское отделение Телеграфного агентства Советского Союза, а теперь его знают как ИТАР), АПН (Агентство печати «Новости»), а также радиостудия и две киностудии: документальных и научно-популярных фильмов. Под конец семилетки — все музеи города и киностудия «Ленфильм».

Дела газетные

Моя рабочая смена в «Ленинградской правде» начиналась в семь вечера. Вначале на контроль приходили 4-я, 3-я, затем 2-я газетная полоса. А конец по времени, как правило, непредсказуем, зависел от новейшего материала 1-й полосы, который писали и верстали в самую последнюю минуту, подчас в прямом смысле слова: правительственная информация имеет такое обыкновение.

...На контроль всех печатных материалов по общесоюзным или иным крупным событиям (всесоюзные выборы, сессии Верховного Совета, партийные съезды и т.д.) назначали одного и того же цензора. Так, помню, на «Ленправде» мне принесли из Смольного уже готовые к печати биографии кандидатов в депутаты Верховного Совета страны от Ленинграда и Ленобласти. Прочла — и на душе стало так уныло: совершенно безликие биографии, а за ними — люди!? Об одной женщине-кандидате сказано, что самый счастливый день в ее жизни был, когда приняли в партию... Быть может, от убожества стиля «автора» (а стиль — это человек!) или от бессилия кандидатов, от имени которых (или вместо них) кто-то сотворил этот опус?!

Вы скажете, а к цензору это имеет отношение? Должен он вмешиваться, если перечень глав лита ни при чем? Как в бухгалтерском деле есть «Главная книга», так и у нас это был Главный документ, на основании которого цензор имел или не имел право вмешиваться в представленные на контроль материалы печати, радио, телевидения и т.д. Так вот, вопрос вовсе не риторический, а более чем конкретный. И тут, думаю, многое зависит от личности и позиции цензора. Ведь была еще «особ статья» — нежелательная информация, когда за державу обидно! Я посчитала, что это как раз тот случай. Приглашаю выпускающего, с кем в тот день работала на «Ленправде», и поясняю свое мнение «по поводу»... В ответ — недоумение: а при чем тут цензор?! Непонятливый оказался, но все же доложил выше по инстанции. А там меня знают и уже привыкли: если цензор задал вопрос — значит, серьезно! И точно: биографии те забраковали, пересмотрели, а после поменяли — и тексты биографий, и даже самих кандидатов. ...Идет очередной съезд КПСС, и у меня проходит весь съездовский материал: а это значит напролет вечера, да и ночи тоже «бдить». Кстати, выпускающей бригаде (а в нее входил и цензор) в буфете типографской столовой оставляли очень вкусную бесплатную кормежку. ...Читаю доклад Генсека — по традиции им открывают съезд, — где в самом начале он перечисляет имена деятелей, которых за время между съездами потеряло международное коммунистическое движение. Тех, кто, извините, почил в бозе, что по-русски значит — умер. И что вижу в тексте? После каждого имени в скобках идет: «Аплодисменты», или «Продолжительные аплодисменты», или даже «Бурные аплодисменты»... Смотрю и глазам своим не верю — что за бред!? Вначале мне показалось это смешным, а потом каким-то зловещим. А надо сказать, что текст тот вычитан в Москве особой съездовской бригадой цензоров Главлита, куда уж выше! А я рядовой боец цензорского фронта, как тут быть? Вот я и задаю резонный вопрос выпускающему: им бы надо почтить память минутой молчания, а они, извините, бурно аплодируют?! К чему бы это? В тексте доклада неувязочка получается... А он смотрит на меня как-то странно — сам только что читал (конечно, не как читатель, а как редактор) и ничего такого не заметил! Но тут же побежал докладывать. Звонок в Обком, затем в Москву, а оттуда дали команду: остановить печатание доклада по всей стране...Через час-полтора сообщили: по всему докладу снять все «ремарки» насчет аплодисментов и лишь в конце дать сноску, что речь Генсека прерывалась долго не смолкающими, бурными... — что-то в этом духе. Доклад заново переверстали, еще раз проконтролировали в Москве и на местах по стране и уже обновленный текст вернули в редакции. Кстати, с тех пор политические доклады печатали в прессе именно так У цензора в практике есть золотое правило: если нашел одно свое вмешательство — «ищи и обрящешь» другое. По закону парности или подлости?!

Часа через два читаю в том же докладе и вижу посреди первого столбца строку: «товарищ Брежнев, который всю жизнь любил свою мать». Прочла еще раз — при чем тут мать? Сам о себе в третьем лице? Маразм какой-то. Час от часу не легче. Но и оставить так тоже не могу. Не абракадабра, но с контекстом никак не вяжется. Опять зову выпускающего «Ленправды» и молча показываю на подчеркнутый мною текст. В ответ смотрит на меня, как на монстра, хватает полосу и молча исчезает. История повторяется, теперь уже как фарс, — звонок в Обком, в Москву, снова приказ остановить печатание по стране... и так далее.

Оказалось, при переверстке случайно попала чужая строка из какого-то другого текста. Строку вынули, еще и еще раз перепроверили — наконец, ставлю личный штамп цензора «Выход в свет разрешаю»!

Слово не воробей: не поймаешь — вылетишь

Газетная практика всегда богата всякого рода курьезами, что по-газетному называется «ляпы». А иногда и «благоглупости» — это когда из лучших побуждений... От безобидных — до смеха сквозь слезы (с оргвыводами для сотрудников!). Помните, фильм Тарковского «Зеркало»? Вот-вот, страдания редактора вовсе не шуточные: в 30-е и 50-е годы они могли стоить свободы или человек мог попасть под запрет профессии.

Нынешние молодые наслышаны о советских пятилетках только из истории страны, в которой не только будущее, но и прошлое непредсказуемы. А жить в той стране и быть свободным от ее законов было нереально или опасно. Как в том анекдоте: на вопрос анкеты, были ли отклонения от генеральной линии партии, один «мудрец» отвечал так: колебался вместе с генеральной линией.